Пароль "Dum Spiro"

"Войско Украины" // № 09-10'2004

Евгений БЕРЕЗНЯК

Имя военного разведчика Евгения Березняка ("капитан Михайлов", "майор Вихрь", "Голос") теперь широко известно. В августе 2001 года ему присвоено звание Герой Украины с вручением ордена "Золотая Звезда".

Еще в 1967 г. на телеэкранах появилась многосерийная приключенческая лента "Майор Вихрь". Впоследствии в газете "Известия" был напечатан очерк "Здравствуй, майор Вихрь". Во многих письмах, что поступили в адрес автора, повторялся вопрос: как это действительно было? Так возник замысел, а потом и книги Евгения Березняка "Я - Голос", "Пароль "Dum Spiro"", "Операция "Голос"".

Боевая группа "Голос", действуя в глубоком тылу гитлеровцев, успешно выполнила поставленные перед ней задачи. Однако когда Березняк доложил начальнику разведки штаба фронта о своем пребывании в гестапо, начались вызовы, беседы, которые напоминали допросы. День Победы разведчик и его радистка встретили в лагере НКВС №174.

Повесть "Пароль "Dum Spiro"", которая недавно вышла в печать (первый вариант опубликован в 1972 г.), Евгений Березняк посвящает 60-летию освобождения Украины и годовщине Большой Победы. Предлагаем вниманию читателей отрывок из этого произведения.

.....Накануне нам в штабе вручили приказ: мы должны были появиться в назначенное место для дальнейшего прохождения службы. А очутились мы 1 июня 1945 года… в проверочно-фильтрационном лагере одного из подмосковных городков.

Среди моих товарищей по несчастью были и полковники, и заслуженные генералы, и Герои Советского Союза - люди, что по тем или другим причинам побывали в окружении, в плену, в гитлеровских концлагерях, в гестаповских застенках. Здесь можно было встретить и нашего брата-разведчика.

.....Черная тарелка лагерного репродуктора доносила до нас марши Парада Победы на Красной площади. Никогда не забуду полковника в возрасте, который молча слушал репортаж с парада. Нерушимое, суровое его лицо вроде бы окаменело. И только в глазах - противоречивые чувства: радость, боль, смертельная обида, немой крик: "Почему я не там? Почему я здесь"?

Лагерь был расположен в школе. Для меня, бывшего учителя, это было особенно больно. В классах - нары в три яруса, набитые соломой матрасы. Жара, духота непереносимая, хотя на ночь окна открывались.

Как кормили? Давали юшку то из гороха, то из чечевицы, изредка ложку-другую "шрапнельной" каши. Как в обычных "гулаговских" лагерях. Может, немножечко лучше. "Фильтр" никого не миловал, действовал, как говорят, не обращая внимания ни на что.

Одеты все были - кто в чем прибыл: одни в гражданском, другие в армейском - только без погон. Водили нас на элеватор - разгружать зерно, рис.

Тяжелый труд, лагерное питание, но больше всего этого подавляло отношение ко всем нам как к уже "разоблаченным" изменникам. Днем - работа, ночью - допросы. Конец был известен заранее. Всех нас ожидало - кого срок (ежедневно человек по десять забирали в лагеря), кого японский фронт (штрафбат). Ну, а тех, кому повезет, справка: "Прошел госпроверку". Люди прибывали партиями: и не только по "направлениям" "Смерша".

Некоторые командиры страховали себя, оберегали свое спокойствие, свою шкуру, посылая на "проверку" в лагеря подчиненных - разведчиков, офицеров, вина которых заключалась только в том, что они побывали среди врагов.

Беседы-допросы не отличались разнообразием. Впрочем, как и "логика" моего следователя:

- В гестапо побывал?

- Побывал.

- И живой?

- Живой.

- Почему? Как это тебе удалось? Из лап гестапо или выносят мертвыми, или выходят изменниками. И вообще, вся эта история с Монтелюпихой, с Тандетой - слишком подозрительна. Не иначе - слеплена в гестапо. Легенда для дураков. И потом - два удачных "побега" командира и радистки. Почему радистку нашли, схватили, а командира не отыскали? Кто-то выдал, кто-то таки изменил.

- Не меня ли, - чувствую я, как поднимается ярость, - не меня ли подозреваете?

- А почему бы и нет? Почему я тебе, сволочь, должен верить? Мой тебе последний совет: чем скорее признаешься, чем скорее подпишешь - тем лучше для тебя.

- Во-первых, как офицер прошу, требую: не тыкать. Меня пока что не лишили воинского звания. А во-вторых, повторяю, я обо всем написал в рапорте.

- Мало что человек может написать. Все вы, из разведки, выдумщики и "побег" тоже нетрудно подстроить. Знаем мы эти "приемчики".

- К тому, что написано, мне ничего добавить.

.....Теперь я бы этого не сказал, потому что все-таки есть что добавить к сказанному выше. В мае 1989 года, после 20-летнего перерыва я опять получил возможность перечесть архив группы "Голос".

Как видно из записи, оперативное дело начато 2 июня 1944 года и закончено 7 марта 1945 года. На ней гриф: "Совершенно секретно. Хранить бессрочно".

В выводе, датированном 23 марта 1945 года, сказано все то, что предопределило нашу судьбу в следующие месяцы. В документе шла речь о неправдоподобности побега "Голоса" из гестапо, о том, что факт ареста "Комара" и то обстоятельство, что "Голоса" в это время не нашли, вызывает подозрение (?!),  не "Голос" ли сдал радистку. А еще подчеркивалось, что "Голос" скрыл факт своего ареста от Центра и от других членов группы вплоть до выхода из тыла.

Было выражено также подозрение, что в передачах группы имелась дезинформация (в первом нашем донесении о 17-той армии и действительно была допущена описка). И хоть описка эта была нами немедленно исправлена, в "выводе", однако, ее расценили как сознательную лжеинформацию. Каждую строку, каждое слово обжигало вопиющей несправедливостью, явной клеветой.

Вот когда я понял, что тогда, в марте 1945-го, нам изменяли, от нас открещивались, умывая руки. Не один раз, а по меньшей мере - дважды. А именно тогда решалась наша судьба, и тот, кто заключал этот документ, и тот, кто его санкционировал, не могли не знать, чем это угрожает. Что здесь  руку приложил (вывод-приговор не мог появиться без его, высшего начальника, согласия) и полковник Бевзь, - было ясно. Тот самый, что так искренне заверял меня: "Хоть что бы там ни случилось, знай, я тебе верю".

.....Теперь, через столько лет, все, наконец, становилось на свои места, доставало свое объяснение. Мое пребывание в "резерве" при розвідвідділі штабу фронта, постоянные визиты неизвестных мне лиц на конспиративные квартиры, бесконечные расспросы, вынужденную праздность, ощущение ненадобности и неясные надежды.

Свою логику приобретают также действия моего мучителя-следователя. Он, конечно, читал "вывод" и видел свое задание лишь в том, чтобы что-нибудь выбить показания, которые бы его подтверждали. К тому же, следует думать, над ним тяготели как личный опыт, так и практика учреждения, где люди, виновные или, что случалось значительно чаще, - невинные, очутившись под следствием, на допросах почти все, за незначительным исключением, все в конце концов подписывали, во всем признавались.

Отсюда и уверенность, почти аксиома: кто побывал в руках гестапо, не может не сломаться, не может не изменить. А между тем - я знаю много таких - не ломались, оставались верными делу, убеждениям, Родине.

Опять те же вопросы, и опять мои те же ответы: "Я обо всем написал в рапорте, и о побеге тоже. К написанному мне ничего прибавить".

.....Это случилось в первые дни августа. Как-то вечером подходит ко мне Георгий.

- Слушай, Жень, есть здесь у меня надежный человек, фронтовик - водитель полуторки Николай. Он ежедневно бывает в Москве и может там вбросить листа. А уже кому - тебе виднее.

Я вспомнил нашего учителя - начальника отделения разведшколы Василия Степановича.

- Есть, - говорю, - такой человек. Даже адрес помню: Москва, п/с 1183.

Отдал лист-записку без особенной надежды на какие-то изменения. Миновало четыре дня. Меня вызывали в управление лагеря. Хмурый, с красными от бессонницы глазами майор сообщил, что я прошел спецпроверку и свободный, о чем свидетельствовала здесь же выданная справка (и до сих пор храню ее).

.....В соседней комнате залогов Ольгу (все эти недели мы виделись только один раз - на очной ставке) и знакомого преподавателя разведшколы - подполковника Лебедева. Он сказал, что нам надо спешить, чтобы успеть на электричку.

Не миновало и полчаса, как мы уже сидели в вагоне. Завидна приехали в Москву. Подполковник завез нас в гостиницу. В номере уже ожидали товарищи из Главного управления Генштаба. Нам выдали новое обмундирование, продовольственные аттестаты, билеты во Львов, пособие.

На Киевский вокзал нас отвез тот же подполковник. Прощаясь с нами, он посоветовал ("по-дружески") "забыть", вычеркнуть из памяти, из биографии все, что связано с операцией "Голос", с разведывательной деятельностью. Я пытался прислушиваться к "совету" и "забыть". Однако меня не забывали и после "государственной проверки".

Вскоре я узнал, а потом, как говорят, почувствовал на собственной шкуре, что, как и раньше, "под колпаком", что постоянный присмотр органов госбезопасности длится. Об этом мне нередко говорили те (мир не без добрых людей), кого обязывали систематически информировать, с кем я общаюсь, кто бывает у меня, и где бываю я.

За характером я оптимист. Всегда верил в торжество справедливости, вроде бы и выдержка никогда была достаточно. Однако у меня начали сдавать нервы.

"Стоит ли вообще жить, - порою бередила душу мысль, - если впереди сплошной мрак, безвыходное положение, положение "неблагонадежного"?".

И это после всего, что было: всегда честно исполнял свою обязанность, делал для Отчизны все, что мог, и даже немножечко больше. Единственное, что меня тогда успокаивало, - моя чистая совесть.

Источник: "Войско Украины".