«Последний бой, он трудный самый...»

15 июля 2010 // ГОЛОС УКРАИНИ №108(4858)

Иосиф Давидович Гофман — человек необычной судьбы. Что такое война, он ощутил на себе 15-летним мальчишкой, когда под немецкими бомбами пришлось эвакуироваться из Николаева в Астрахань. Там юноша работал землекопом на строительстве дороги Астрахань — Кизляр, «дослужился» до бригадира, а в конце 1942 года попросился добровольцем на фронт. Иосифа направили в Симферопольское пулеметно-минометное училище, находившееся на то время, конечно, не в Симферополе, а в Саратовской области. Но и там закончить его юноше не суждено было: по приказу Сталина вскоре всех курсантов мобилизовали на фронт. Разведчик, старший группы захвата, командир взвода разведки стрелкового полка — такая «фронтовая карьера» гвардии сержанта Гофмана.
Но тогда, 22 июня 1941 года, впервые услышав страшное слово «Война!», Иосиф и не думал вовсе, что ему — одному из немногих — придется стать свидетелем последних дней тех, кто эту войну и затеял... оказаться в эпицентре событий, за которыми следил весь мир.

Штурм Берлина
  — Наша 88-я гвардейская стрелковая дивизия готовилась к битве за Берлин с плацдарма на реке Одер, — вспоминает Иосиф Гофман. — Особенно досталось разведчикам. Нужно было во что бы то ни стало взять языка — и не кого-нибудь, а такого, чтобы рассказал о численности сил врага, вооружении, расположении штабов и огневых точек. Я вывел для себя такую закономерность: чем острее потребность в языке, тем тяжелее его взять. Разведчики с заданием справились. За несколько дней до начала наступления хорошего языка мы таки взяли.

В предрассветные часы исторического 16 апреля 1945 года 40000 пушек и минометов ударили по левому берегу Одера. Яркие лучи прожекторов осветили прибрежное поле боя и ослепили врага.

— Под ногами земля буквально дрожала, — продолжает ветеран. — Не знаю, о чем думали в то время другие солдаты и офицеры в траншеях и штабах, меня же охватило радостное возбуждение. Казалось, будто это была не артиллерийская подготовка, а сам салют Победы. И все же это самое тревожное время — ожидание атаки. Во время боя задание одно: убить фрица, ведь если ты не убьешь его, то он убьет тебя. Такой безжалостный закон войны, где смерть всегда шагает рядом с солдатом. Первые километры наступления мы преодолели без особого сопротивления противника. Горели подбитые вражеские танки, валялись трупы немецких солдат.

Но у подножия Зееловских высот, в чистом поле, немцы заставили нас прижаться к земле. Пытались окопаться: только шевельнешься — вражеские снайперы открывают огонь. Пришлось целый световой день так и пролежать без движения. А у многих и фляги с водой не было. «Зачем?», думали накануне. В Берлине напьемся!

Артиллерия беспрерывно вела огонь по высоте, но результаты были минимальные. И тогда, свидетельствует Гофман, маршал Жуков, вопреки всем канонам военной науки, поздно вечером отдал приказ атаковать Зееловские высоты танкистам. Приказ был выполнен.

— Ломая отчаянное сопротивление противника, вгрызаясь в каждую пядь земли, наш полк 21 апреля тоже вышел на окраину Берлина. Где-то вот здесь,.. — показывает на карте Иосиф Давидович. — А дальше, как говорится, из огня да в полымя! Перебегая от воронки до воронки, прячась за укрытие, преодолевая рвы и завалы, по-пластунски переползая открытые места, мы с ходу начали штурм фашистского логова. Мины, снаряды рвались буквально на каждом метре. И не было ничего странного в том, что товарищ, с которым ты только что разговаривал, падая, нажимал на курок уже в мертвом оцепенении.

До полной победы осталось пройти лишь одну площадь и взять один дом — рейхстаг. После трудных фронтовых дорог длиной в тысячи километров оставались считанные метры. Дивизия наступала с юга к парку Тиргартен, неподалеку от имперской канцелярии.

— Вся площадь и прилегающие улицы забаррикадированы и заминированы. По нам стреляли... окна, чердаки, крыши! Приходилось выбивать фрицев из каждого дома, с каждого этажа, из каждой комнаты. Враг бился с отчаянием смертника. Но через этот ад предстояло пройти и еще очень хотелось остаться живым. Поэтому каждый такой бой, каждый шаг — это большое преодоление себя.

И вот красный флаг на куполе рейхстага — победа! В 15.00 2 мая 1945 Берлинский гарнизон капитулировал. Конец войне!

— Конечно, радость, безграничная радость! — светится улыбкой лицо Иосифа Давидовича и ныне. — И снова... стрельба, но уже «мирная»: все, у кого было оружие — салютовали, выстреливая все до последнего патрона. Хотя все еще не верилось до конца, что больше они не понадобятся... К этому солдатскому салюту мы шли долгих четыре года. Мы обнимаемся, жмем друг другу руки, пьем за победу, поминая тех, кто не дожил до этого светлого дня. А сколько же их погибло уже на улицах Берлина! Только по официальным данным, во время штурма немецкой столицы наши потери составили 300 тысяч человек!

После Победы — Нюрнберг
  Но тогда Иосиф Гофман еще не знал, что его ждет впереди. После капитуляции фашистской армии 271-й стрелковый гвардейский Берлинский полк, в котором он служил, был передислоцирован в Дрезден.

— Сразу после войны на должность командира взвода разведки назначали офицера, — вспоминает Иосиф Давидович. — Я был на этой должности полтора года. Для войны — это солидный срок. Если к этому добавить, что полк, в котором я воевал последних два года, по официальным документам, только восемь дней не участвовал в боевых действиях. Меня же назначили парторгом (во время войны и сразу после они не избирались, а назначались) 3-го батальона — того самого, в котором я и начинал службу. А в партию меня приняли после удачного рейда полковых разведчиков в тыл противника.   

 
Парторгом батальона я пробыл несколько месяцев, а как-то ранней осенью звонит парторг полка: «Завтра на 10.00 тебя вызывает начальник политотдела дивизии». Но зачем, начальство так и не сказало («Завтра сам узнаешь!»), поэтому всю ночь я не мог уснуть. Думал: наверное, снова будут агитировать поступать на учебу в военно-политическое училище, ведь такое предложение уже поступало, и тогда я отказался. Но в этот раз услышанное ошеломило еще больше: «От 8-й гвардейской Сталинградской армии приказано направить нескольких человек в Нюрнберг, где будут судить главных военных преступников. От нашей дивизии нужно подобрать одного сержанта для охраны советских юристов. Политотдел дивизии рекомендовал тебя». Я, разумеется, растерялся, но начальство меня подбадривало: «Да мы бы туда и рядовыми поехали!» Уже позже я узнал, что так называемые компетентные органы накануне до седьмого колена «перелопатили» мою родословную, вызывали даже маму, выясняли, не было ли, случайно, в нашем роду немцев, ведь фамилия Гофман — немецкая... Перед отправлением в Нюрнберг нам пошили новенькую форму, а уже на месте довольно жестко проинструктировали: никаких контактов с представителями других делегаций и местным населением — один «прокол», и службе конец!

Так Иосиф Гофман из разведчика «переквалифицировался» в охранника.

— Когда мы ехали в Нюрнберг, то ждали, что на каждом шагу увидим танки, полицию, будет объявлен комендантский час. Ведь судят правительство, которое немцы обожествляли. Кстати, недалеко от Нюрнберга был лагерь военнопленных эсэсовцев. Но никто не перебрасывал в Нюрнберг дополнительно специальные подразделения, ни у кого не проверяли документов. Не было и демонстраций, митингов в защиту подсудимых. Но это совсем не означает, что в Нюрнберге у тех, кто отвечал за жизнь и безопасность советской делегации, не было хлопот. Было, и немало, как говорило мое начальство, «внештатных ситуаций». Как-то поступила информация, что бывшие воины дивизии СС «Эдельвейс» собираются проникнуть в Дворец юстиции, чтобы освободить подсудимых и захватить в заложники судей. Молодой немке-заговорщице даже удалось с помощью американского офицера по фальшивому пропуску проникнуть в зал заседания трибунала — изучить расположение подсудимых, охраны, судей. К счастью, один из заговорщиков был арестован и выдал других. После этого охрану Дворца юстиции значительно усилили, вокруг появились танки... Кстати, самих подсудимых проводили в зал через специальный подземный ход.

Сперва Иосиф Гофман охранял члена Военного трибунала генерала Никитченко, а потом — главного обвинителя от СССР Романа Андреевича Руденко, который до этого занимал должность прокурора Украины (точнее УССР).

— Заступать на службу приходилось через день, ведь у него было два охранника — я и еще один сержант, который позже оказался... капитаном из «компетентных органов». Это связано было с тем, что количество офицеров было ограничено специальным соглашением, поэтому советское командование и «маскировало» их под сержантов. В зале заседаний охрану обеспечивали американцы и представители службы безопасности. Как правило, я оставался в приемной, но приходилось бывать и в зале заседаний, наблюдать за процессом. Было ли у меня оружие? По правилам проносить его в зал заседаний не разрешалось никому. Но у меня пистолет таки был, хотя его и приходилось прятать так, что до сих пор никому я об этом не рассказываю.
Геринг ходил с одеялом...

— Самой колоритной фигурой был, конечно, Геринг — персона номер один среди обвиняемых. Этому привыкшему к роскоши типу, явно, было не очень комфортно на деревянной лавке, поэтому он брал из камеры...

   одеяло, которое всегда предусмотрительно подстилал себе. Но внешне всегда был спокойным и даже пытался «играть на публику», демонстративно сняв, например, наушники, когда слово впервые взял Руденко. Поговаривали, что ампулу с ядом ему... во время прощального поцелуя передала жена. На самом же деле у этого хитреца таких ампул было несколько. Одну из них он специально оставил в кармане пиджака, чтобы ее нашли во время обыска охранники, и это притупило их внимание. Собственно, так оно и случилось, ведь другая ампула осталась в коробочке с кремом для лица. «Благодаря» ей Геринг и не дожил до исполнения приговора, узнав о том, что Контрольный совет отклонил его ходатайство заменить фельдмаршалу смертную казнь через повешение расстрелом.

— А как вели себя во время смертной казни другие? Как вообще это происходило?

— Я не присутствовал там, но хорошо знал все, что происходило ночью 16 октября. Ведь хоть фотографировать и было запрещено, но уже на следующее утро у нас были фотоснимки со смертной казни. А происходило это так. 15 октября в 23.45 обреченных на смертную казнь (их осталось десять) разбудили, объявив, что ходатайство о помиловании отклонено. Йодлю и Кейтелю также сообщили, что их просьбу о замене повешения расстрелом также отклонили. После этого всем предложили «прощальный» ужин: сосиски с картофелем или блины с фруктами — на выбор.

В гимнастическом зале Нюрнбергской тюрьмы были оборудованы три механические виселицы. В час ночи там собрались представители союзных государств (по одному генералу от СССР, США, Великобритании и Франции), а также три представители от немецкого народа. Им показали и труп Германа Геринга. Преступника подводили к эшафоту, куда вели 13 ступенек, он становился на помост, и в это время священник читал молитву. После этого на жертву надевали колпак, надевали петлю, палач нажимал на рычаг — и осужденный падал в люк, будто проваливался «под землю». Это было в какой-то мере даже символически: эти изверги из ада будто туда и возвращались. Но удивляло и другое: палачи, уничтожившие миллионы людей, сами в шаге от смерти даже забывали собственные имена, вели себя, как жалкие трусы. Кое-кто даже «намочил штаны».

— Что еще больше всего поразило вас на процессе?

— Всех, например, очень поразило появление на процессе фельдмаршала Паулюса. После того, как были зачитаны его предыдущие свидетельства, кое-кто из подсудимых подверг их сомнению, надеясь таким образом затянуть процесс. Поэтому, когда председательствующий Лоуренс спросил, сколько нужно времени, чтобы доставить фельдмаршала, Руденко спокойно сообщил: «10 минут». Оказалось, что Руденко, предвидя это, еще накануне распорядился, чтобы Паулюса тайно доставили в Нюрнберг. Другой поражающей неожиданностью был момент, когда... заговорил Гесс, который до этого ломал из себя дурака, потерявшего память...

— Несомненно, были у вас и личные счеты с фашистами...

— Да. Смотря на скамью подсудимых, я не раз вспоминал отца, погибшего на фронте. И своего дядю Юрия, который полег на Кубани. И другого дядю Иосифа, который после бегства из плена два с половиной года партизанил в одесских катакомбах. Мы даже случайно встретились после освобождения города, но та встреча стала последней: дядя погиб в боях за Молдавию. Моя тетка Муся ушла на фронт медсестрой, была награждена за мужество двумя орденами и тоже погибла — вынося с поля боя раненого. Таким образом, из пяти членов нашей семьи, воевавших с фашистами, живым остался только я один. Поэтому и верил, что рано или поздно расплата настанет, но никогда и представить не мог, что стану свидетелем этого!

— Именно поэтому вы и решили написать книгу «Нюрнберг предостерегает»?

— Десятки лет я собирал интересные факты, перечитал массу документалистики, поэтому материала накопилось немало. Можно сказать, что держать его «в себе» дальше просто не было сил. Заголовок книги считаю актуальным и сейчас. Украинский писатель Ярослав Галан, присутствовавший на процессе, писал: «Фашистская чума будет угрожать человечеству до тех пор, пока не будут ликвидированы все ячейки фашизма, все до последней! Пока это не будет сделано, бациллы этой чумы будут размножаться в геометрической прогрессии... Лучший и единственный способ избежать пожара — своевременно обезвредить его виновников...». Поэтому моя книга — это не только обращение к потомкам, но и долг перед теми, кто погиб в бою, кто был отравлен в газовых камерах, расстрелян и замучен в лагерях смерти, кто просто не дожил до дня сегодняшнего. Вечная им память!

День Победы — не «праздничок»

  Нюрнбергский процесс — это лишь один год из его долгой и насыщенной событиями жизни. Следует только добавить, что после войны он несколько(!) раз поступал в военный вуз, но из-за соответствующей «графы» в биографии сумел осуществить свою мечту лишь с четвертой «попытки». А после окончания Ивановского военно-политического училища (1949 г.) назначен секретарем комитета комсомола 508-го механизированного полка, который дислоцировался в Николаеве. Потом была военно-политическая академия им. В. И. Ленина в Москве, служил начальником политотдела ракетной части в г. Коростене. Кстати, способствовал этому и тогдашний командующий армией, трижды Герой Советского Союза А. И. Покрышкин. Как дорогую реликвию бережет Иосиф Давидович именные часы, подаренные главкомом, надпись на которых говорит сама за себя: «Майору Гофману за усердие по службе. Генерал-лейтенант Покрышкин. 12.12.1964 г.». Ну, а свою военную карьеру он закончил полковником.

Сейчас Иосифа Давидовича знают в Полтаве как активного участника ветеранского движения, он желанный гость в школах и вузах, на разных всеукраинских и международных конференциях, посвященных истории войны. Ведь Иосиф Гофман — теперь, возможно, единственный во всем мире свидетель события, которое навсегда останется в памяти человечества — Нюрнбергского процесса.

Часы, подаренные ему в те дни американским сержантом Вуддом, и пропуск в зал заседаний Международного трибунала находятся ныне в экспозиции Мемориального комплекса «Национальный музей Великой Отечественной войны 1941—1945 годов» в Киеве.

— Даже не верится, что уже 65 лет нашей Победе! — удивляется Иосиф Давидович. — Автографы воинов, в том числе и мой, на рейхстаге стерты, но никогда не стереть, не вычеркнуть нашу победу в смертельной схватке с фашизмом. Никогда не утихнет боль и скорбь по погибшим. Мы воевали. Мы победили. А Великая Отечественная война была, есть и будет для нас святой. Надеюсь, что такой останется она и для будущих поколений. И потому, когда в День Победы меня иногда поздравляют с «праздничком», я обязательно напоминаю, что это не «праздничок», а праздник с прописных букв — ПОБЕДА!

«Голос Украини» №108 15 июля 2010 року